Воспитание, дисциплина, Гауптвахты, следственные изоляторы. Русские в Галлиполи — экскурсия по местам описанных событий.
A046 комендатура
Русские в Галлиполи. Воспитание Корпуса
Год тому назад к сумрачным берегам Галлиполи прибыли пароходы с остатками Русской Армии, переформированной уже на пароходах в 1‑й Армейский Корпус. Прибыли офицеры и солдаты, по большей своей части закаленные в непрерывной многолетней борьбе, но в основном не прошедшие школы предварительного казарменного воинского воспитания.
Правда, из общей среды можно было бы выделить военные училища, работавшие в тылу над воспитанием молодежи, но и они часто были отвлекаемы к боевой и гарнизонной службе и не могли дать прежней военной подготовки.
Предоставление желающим из военнослужащих возможности остаться в Крыму привело к тому, что на пароходах эвакуировались не стройные части всей армии, а случайный состав, который ко времени посадки был значительно разбавлен загрузившим пароходы случайным тыловым людом. Потери в боях и при эвакуации, случайное дополнение из тыла создали на пароходах ту «плавучую» русскую армию, которая по составу значительно отличалась от сформировавшейся и окрепшей на полях Таврии. Неопределенность личной и общей судьбы отъехавших, неясность правовых отношений, скученность размещения на пароходах и тяжелые условия переезда и пребывания на Константинопольском рейде только разлагали эту случайную массу отъехавших людей – не то военнообязанных, не то беженцев.
В таком случайном, материально ничем не обеспеченном и морально достаточно разложившемся составе прибыли в Галлиполи чины и части вновь, или вернее – только на бумаге, сформированного 1‑го Корпуса. На пароходах все время шли толки о предстоящем, быть может, расселении всех на работы где‑нибудь в Аргентине или на Мадагаскаре, открыто и убежденно говорили о конце борьбы: воинская дисциплина на многих пароходах упала настолько, что мечтали о простой хотя бы культуре общежития, а дисциплинарное взыскание и наказание мыслилось только одно – «выбросить за борт». И вдруг по высадке в Галлиполи уже в первые дни прибывшие столкнулись с прямолинейными требованиями воинского порядка и дисциплины со стороны всем интересующегося и всюду успевавшего командира Корпуса. К тому же все это сопровождалось наложением дисциплинарных взысканий и военно‑полевым судам (главным образом, за продажу казенного имущества и побеги). Все настолько опустились и распустились в те дни, были так не устроены и не видели цели и определенности положения впереди, что эти требования неожиданно удивили и казались тогда мелочно ненужными и не отвечавшими условиям создавшегося положения.
Военные училища ко дню прибытия сохранились, как воинские части, цельнее других; строевые части, с их привычной внутренней организацией и командным составом, держались дружной толпой, но значительно потерявшей воинский вид; группы воинских чинов, еще не организованных в части, потерявшие воинский вид, неряшливо одетые и бродившие по городу, являли наиболее опустившийся элемент среди прибывших.
Новая обстановка жизни Корпуса и его международное положение диктовали командованию следующие основные задачи в области воспитания: 1) необходимость создания в Галлиполи стройной части, спаянной единым духом служения Родине в мощный русский Корпус и 2) создание из чинов Корпуса надежного и вполне подготовленного кадра для будущей армии на случай возможного развертывания Корпуса. Внешние условия, в которых приходилось осуществлять эти задачи, обрисовываются всем содержанием этого сборника и вкратце представляются в следующих чертах: на чужбине надо было организовать Корпус из тех, кто прибыл, то есть из 15 000 солдат и 9 000 офицеров, причем вся эта масса людей не являлась, строго говоря, военнообязанной – не подлежала de jure повинности, но de facto подчиняясь ей, ибо каждый чин Корпуса во всякое время мог перейти на положение беженца, не неся никакой ответственности в смысле уклонения от службы. Таким образом, создавался воистину Добровольческий Корпус.
Формировать, учить и воспитывать его приходилось среди голода, холода, нищеты, постоянных тяжелых физических работ по обустройству, питанию и размещению, в атмосфере тяжелых нравственных и душевных переживаний, французской агитации и беженских соблазнов, среди полной неопределенности общего положения Корпуса.
И тем не менее работа по воспитанию энергично и планомерно велась и дала неоспоримые результаты. Необходимо было воодушевить всех чинов идеей стойкого служения Родине и необходимости продолжения вооруженной борьбы с большевизмом; оживить здоровый патриотизм и выявить наше национальное лицо; духовно оздоровить Армию, зараженную нездоровым дыханием Гражданской войны, ибо в Армию со времени всеобщей воинской повинности приходили не только физически, но и нравственно здоровые люди, цвет нации. Кроме того, в новых оригинальных сочетаниях офицерских и солдатских масс, когда на одного офицера в Галлиполи в среднем приходилось около 1,5 солдата (в то время как в регулярных армиях это соотношение падало до одного офицера на 25–30 солдат), надо было создать [новый тип] начальника, авторитетного и умелого, выделить подчиненных и создать между ними соответствующие обстановке воинские взаимоотношения, основанные на взаимном уважении, доверии и осознанном единстве их общего служения. Именно это и создало бы из чинов Корпуса надежный и вполне подготовленный кадр для будущей Армии. Осуществление этих задач требовало внедрения начал законности и порядка.
Все эти цели воинского воспитания, или дисциплины его, в самом широком смысле, осуществлялись исподволь применением самых разнообразных средств, начиная от строго официальных со стороны командования, до совершенно индивидуальных (например, учитывалось влияние церкви, искусства, просвещения). Эта широкая гамма средств вся целиком была очень важна в смысле ее воздействия на перерождение и воспитание Корпуса, ибо если военная муштра Корпуса явилась в Галлиполи сосудом, в котором сохранилась и выявилась наша национальная душа, то наполнили его содержанием иные средства воспитания. Рассматривая эти средства (хотя нельзя утверждать наличие какой‑либо заранее продуманной и последовательно проведенной программы воспитания Корпуса), отметим, прежде всего, меры, направленные на приведение Армии во внешне дисциплинированное состояние и формирование воинского вида чинов.
Первое, что резко бросалось в глаза в первые же дни прибытия Корпуса в Галлиполи, был внешний вид и поведение войск, производившие тяжелое впечатление. В большинстве оборванные, грязные, в шинелях и френчах будто с чужого плеча, зачастую без погон и кокард, занятые в силу необходимости почти исключительно хозяйственными работами и заботами, чины Корпуса своей внешностью походили больше на беженцев, чем на солдат: бродили по городу, свободно продавали казенные вещи; воинскую честь, будто по какому‑то молчаливому согласию, отдавали лишь своим прямым начальникам и генералам, да и то наиболее популярным. Возможность дисциплинарной власти признавали в те дни, кажется, только за генералом Кутеповым, который фактически и начал осуществлять ее.
Такое положение побудило командование, поставившее целью создать на чужбине дисциплинированную Армию и понимавшее, что «по одежке встречают», принять ряд спешных мер к водворению внешнего порядка и дисциплины и приданию чинам Корпуса надлежащего воинского вида. Через пять дней после высадки первых эшелонов генералом Кутеповым был отдан следующий приказ по Корпусу:
«Для поддержания на должной высоте доброго имени и славы русского офицера и солдата, что особенно необходимо на чужой земле, приказываю начальникам всех степеней тщательно и точно следить за выполнением всех требований дисциплины. Предупреждаю, что я буду строго взыскивать за малейшее упущение по службе и беспощадно предавать суду всех нарушителей правил благопристойности и воинского приличия. Вверенный мне Корпус должен быть образцом войск Русской Армии и пользоваться тем же уважением иностранцев, каким всегда пользовалась доблестная Русская Армия».
В городе и лагере были учреждены комендатуры; военные училища, как наиболее сохранившие воинское воспитание, были привлечены к несению гарнизонной службы; хождение по городу разрешалось только от 7 часов утра до 7 часов вечера.
Нельзя не указать, что строгая и непреклонная требовательность со стороны командира Корпуса и его ближайших помощников вызывала на первых порах в войсках неприязненное чувство, но систематически и настойчиво проводимые меры по внешней дисциплине Корпуса постепенно стали отражаться на его внешнем облике. Довольно быстро части привели в порядок обмундирование, офицеры и солдаты приобрели воинский вид, стали аккуратно отдавать честь; улицы перестали пестреть бродящими русскими, в торговой части города прекратились бытовые сцены, характерные для глубокого тыла в период войны. Понемногу во всем Корпусе стали внедряться основы того налаженного порядка и дисциплины, которые вернее всего куют внешнюю спайку воинских частей.
Этого требовал и последовавшей вскоре после прибытия Корпуса в Галлиполи приказ Главнокомандующего от 1 декабря 1920 года, гласивший:
«По устройстве войск на новых местах, главной заботой начальников всех степеней должно быть создание прочного внутреннего порядка во вверенных им частях. Дисциплина в Армии и Флоте должна быть поставлена на ту высоту, какая требуется воинскими уставами, и залогом поддержания ее должно быть быстрое и правильное отправление правосудия».
В Корпусе с первых же дней были организованы военно-полевые и корпусной суды, приговоры которых широко объявлялись во всеобщее сведение.
Жизнь в частях в первые месяцы налаживалась с трудом. За исключением небольшой группы офицеров, назначенных на командные должности, до отделенных командиров включительно, вся остальная масса чинов Корпуса, от штаб офицеров до солдат, заняла положение рядовых. Тяжелые физические работы, выпавшие на их долю в первые недели устройства и размещения Корпуса, и совместное скученное расположение в общих палатках особенно обострили создавшееся положение. При общей неясности правового положения всех чинов на первых порах были не выяснены и правовые взаимоотношения начальников по отношению к подчиненным им офицерам, состоящим на рядовых должностях. Да и положение пожилых и заслуженных офицеров в роли фельдфебелей и отделенных по отношению к своим же однополчанам, офицерам рядовым, было делом новым и непривычным. Надо было проявить много такта, чуткости и внимания к личности подчиненного, не выполнявшего повинность, но идейно сознательно оставшегося в рядах Русской Армии во имя бескорыстного и добровольного служения Родине и переживающего часто очень тяжелые душевные невзгоды в изгнании.
Высшее командование полагало вначале, что младшие начальники сами найдут выход из создавшегося положения, памятуя, по словам генерала Кутепова, что «офицер, на каких бы должностях он ни состоял, прежде всего офицер».
И надо признать, что большинство младших начальников оказалось на месте и нашло законные и жизненные выходы из неожиданно причудливо построившихся взаимоотношений. Но нельзя скрыть и того, что часть начальников, судя по приказу Главнокомандующего от 27 апреля 1921 года, отданному по поводу результатов инспекторского смотра Корпуса, произведенного генералом Экком (24 марта/4 апреля 1921 года), «отдалились от своих младших братьев, им вверенных, упустив, что масса нуждается в правильном воспитании и обучении. Они считают, – говорилось в приказе, – что достаточно наложения взыскания, требования внешнего исполнения службы, подчинения даже произволу, причем допускается даже грубое, недопустимое обращение с подчиненными, не исключая и офицеров. Так, были случаи наложения на офицеров дисциплинарных взысканий, не предусмотренных уставом, как то: постановка под ружье, строгий арест, лишение пайка, назначение на уборку улиц в городе и пр.». Приказ Главнокомандующего «категорически и раз и навсегда» воспрещал все это, но не давал в то же время правового определения новых взаимоотношений.
Это вызвало приказ по Корпусу, указывавший, что «применительно к ст. 19–22 Устава дисциплинарного, отделенным и взводным командирам, фельдфебелям и вахмистрам, состоявшим в офицерском звании, предоставляются права дисциплинарной власти, предусмотренные указанными статьями». Это, конечно, не разрешало вопроса, и вскоре была созвана комиссия для обсуждения проекта предоставления дисциплинарной власти начальникам этой категории. 22 июля 1921 года последовал приказ Главнокомандующего, подробно отвечавший на этот вопрос. Говоря вкратце, в силу этого приказа отделенным, взводным командирам и фельдфебелем из офицеров предоставлялось право объявлять подчиненным им офицерам замечания и выговоры словесно. Домашнему аресту до трех суток мог подвергнуть их старший офицер роты, а ротный командир подчиненным ему штаб и обер-офицерам объявлять замечания и выговоры, обер-офицеров подвергать домашнему аресту до пяти суток. Конечно, не эти сравнительно запоздалые приказы установили нормальные взаимоотношения в частях: общий порядок и дисциплина, взаимное уважение чинов друг к другу, к личности подчиненного сгладили взаимоотношения и ослабили нужду в применении дисциплинарных взысканий. Большую роль сыграли заботы высшего командного состава о нуждах подчиненных, их размещении, одежде, пайке, хлебе насущном, нескольких лишних драхмах на табак, – словом то, что так ценится подчиненными и мудро выражено словами старого дисциплинарного Устава, обязывающего начальников «отечески заботиться о благосостоянии подчиненных и входить в их нужды». А эти заботы, особенно со стороны Главнокомандующего и командира Корпуса, ощущались всеми, в них все твердо верили, зная наперед, что их интересы защитят всевозможно, а если чего то нет, то, значит, и дать этого в галлиполийских условиях нельзя.
Вошедшие в обиход Корпуса инспекторские опросы претензий способствовали обнаружению злоупотреблений. Могучим воспитывающим началом стал труд. Можно смело сказать, что жизнь Корпуса на чужбине была не жизнью тунеядцев, попавших на даровой паек, а непрерывным деланием, непрерывной трудовой школой, где все делалось для общего блага и все учились для будущего строительства России.
И вот, на почве общих лишений, общего труда и совместной жизни в частях установились невольно новые взаимоотношения не только между начальниками и подчиненными, но и в офицерской среде, и между офицерами и солдатами. Общее чувство своей части здесь, на чужбине, конечно, у всех повысилось. С особенным вниманием вспоминались справедливые слова Л.Н. Толстого, писавшего в романе «Война и мир» о том, что «солдат в движении так же окружен, ограничен и влечен своим полком, как моряк кораблем, на котором он находится. Как бы далеко он ни пришел, в какие бы странные, невиданные и опасные широты не вступил он, вокруг него, как для моряка, всегда и везде те же палубы, мачты, канаты своего корабля – всегда и везде те же товарищи, те же ряды, тот же фельдфебель Иван Митрич, та же ротная собака Жучка, то же начальство. Солдат редко желает знать те широты, в каких находится весь корабль его».
Свой полк, своя часть – это вновь стало дорогим и неотъемлемым: появляются вновь отличия в форме одежды своих полков, оживают прежние связи воспитанников военно-учебных заведений, вспоминаются корпусные, училищные и полковые праздники. На этой то почве появились солдатские и офицерские объединения, которые не разъединяли никого в главном: в том, что мы – галлиполийцы, мы – русские. Взаимоотношения между офицерами частей, очень разными по своему прежнему положению и прошедшим годам боевой, походной жизни, были, конечно, довольно угловатыми по сравнению со старым укладом жизни воинских частей. Но немалый процент офицеров, имевших высокий образовательный ценз, среди общей массы офицерства Корпуса выправлял это положение, хотя, повторим, то тяжелое и грубое, что Армия пережила за последние годы, не могло не отразиться на ее офицерском составе. Учитывая это, Главнокомандующий приказом от 7 декабря 1920 года, устанавливая в частях суды чести, указывал, что «за последнее время в офицерской среде наблюдались иногда поступки, свидетельствующие о том, что под влиянием пережитых Армией тяжелых событий понятие об офицерском достоинстве и чести несколько пошатнулось. Этого не должно быть. Напоминаю всем, от старших до младших, что офицер Русской Армии всегда был рыцарем, верным хранителем традиций Армии и ревниво оберегал доблесть носимого им звания».
Суды чести довольно широко применялись в некоторых частях Корпуса, восстанавливая офицерское достоинство и нравственный облик офицера доблестной Русской Армии. Но неуравновешенные, изнервничавшиеся, а нередко и порочные натуры часто доводили конфликты до оскорблений и обид. Такие дела первые месяцы галлиполийской жизни часто заканчивались дуэлями, принявшими явно нездоровый характер. Командир Корпуса отметил это следующим приказом от 13 февраля:
«Со времени разрешения Главнокомандующим решать некоторые столкновения между офицерами оружием, в частях Корпуса состоялось несколько поединков. Однако излишне строгие условия, принятые для этих поединков, показали, что не все правильно понимают самую идею дуэли… Дуэль есть способ разрешать вопросы чести между джентльменами, стоящими на равном уровне нравственного развития, и поэтому дуэль не может быть ни организованным убийством, ни организованной расправой…».
Дабы внести в этот крайне тяжелый способ выхода из конфликтов между офицерами упорядочивающие начала, командир Корпуса поручил особой комиссии выработать «дуэльный кодекс». Чтобы оздоровить офицерство, вернуть ему здоровые навыки доброго товарищества, во многих частях были открыты офицерские собрания, где устраивались лекции, чтения, беседы. Отношения между офицерами и солдатами сложились в Корпусе как то сами собой в обстановке общего служения и чувства изгнания среди общих лишений и однообразия условий жизни. Можно даже сказать, что в Галлиполи не было вопроса об отношениях между офицером и солдатом, ибо не было никаких средостений между ними. В аудиториях, в строю, в палатке и за обедом солдаты были вместе, бок о бок с офицерами, и достигалось это не понижением достоинства офицера или угодливыми заискиваниями со стороны солдат, а главным образом особенностями личного состава Корпуса, где общий уровень предварительного образования и боевой службы был более однообразен, нежели в прежней регулярной армии.
О рукоприкладстве в Корпусе не было и слышно. Ругань, унаследованная в первые недели галлиполийской жизни от дикого разгула Гражданской войны, стала постепенно исчезать из разговорного словаря галлиполийца, и на этом общем фоне привычка ругаться, остававшаяся у немногих, так резала ухо и нарушала общий тон взаимных отношений, что командиром Корпуса был издан даже следующий оригинальный приказ (20 сентября 1921 года) – в подлинном стиле драгомировских приказов:
«Из поступающих ко мне докладов установлено, что среди некоторых чинов Корпуса продолжает еще существовать привычка к сквернословию. Считая, что 1 й Корпус должен быть образцом во всех отношениях и подавать всем пример высокого нравственного развития и воинской вежливости, – запрещаю употребление в разговорах бранных слов». Вышедшая из борьбы и потерявшая территорию Армия как будто утратила цели существования и свои идейные пути. Необходимо было заново осмыслить все это и указать Корпусу ясную, понятную цель. Эта цель была так определена Главнокомандующим: «Русская Армия должна продолжать борьбу за освобождение России». Корпус – кадр будущих формирований, и это положение явилось конечным пунктом всей работы – как в области военно-научной подготовки, так и в деле военного воспитания. Командир Корпуса всегда и везде, в частной беседе и застольной речи, на парадах и в приказах, настойчиво подчеркивал, что вверенные ему части должны быть регулярной Армией, должны воскресить ее заветы и в каждом проявлении своей жизни должны быть проникнуты горячей любовью к Родине.
И все ощущали, что это не только слова. Командир Корпуса пользовался каждым случаем, чтобы показать самим же войскам, что они – внушительная сила. Эффектные парады, как воспитывающий момент, производили большое впечатление прежде всего на самих чинов Корпуса, поднимали их дух сознанием своей силы, сплоченности и собственного достоинства.
Моральному оздоровлению Корпуса, укреплению здорового патриотизма много содействовали возродившиеся в Галлиполи русская церковь, школа, театр, газета, книга. Они пробудили национальное самосознание, наполнили внешне казенные формы глубоким и дорогим по духу содержанием. А дисциплина сблизила нас, сроднила не только в войсковую единицу, но в осколок родной страны.
Подводя итоги достигнутого в деле воспитания и вглядываясь в общую воинскую массу после годичной работы, можно совершенно объективно признать следующее. Несмотря на полную возможность для каждого перейти на положение беженца (к чему особенно побуждала не только французская агитация, но и тяжелые условия пребывания в Галлиполи), Корпус сохранился численно и сплотился морально: уехавшие из Корпуса в Прагу студенты поражались, как год пребывания в 1‑м Корпусе тесно сплотил их в единую родную семью. Наблюдавший Корпус в течение недели в сентябре 1921 года бывший профессор Военно‑юридической Академии генерал В.Д. Кузьмин‑Караваев писал: «Галлиполи произвело на меня сильное, яркое впечатление. Я ехал туда в предположении, что увижу остатки бывшей Русской Армии, а вернулся в сознании того, что в Галлиполи заложено основание кадра будущей новой Русской Армии; особенно мое внимание остановила на себе та сознательность, которая царит в Галлиполи, как последствие проведенной крепкой дисциплины: внешний вид офицеров и солдат 1‑го Корпуса бодрый, чистый и опрятный. Еще более меня поразило нормальное разрешение вопросов взаимоотношений офицеров и солдат».
Наконец, вот как об этом же говорит в обращении к уезжавшим из Галлиполи частям конницы командир Корпуса:
«Много дней тяжелых лишений, холода и недоедания осталось в прошлом; чем тяжелее были испытания, тем крепче становился дух всех чинов славной конницы. В условиях исключительно тяжелых Кавалерийская дивизия сумела сохранить свой крепкий дух и свои сплоченные ряды».
Воинское воспитание дало в результате не только воинскую дисциплину, но и внутреннее оздоровление – в смысле появления чувства долга, уважения к законности, улучшения взаимных отношений. Тип офицера в Галлиполи тоже видоизменился. Он уже не представлял собою кондотьера времен Гражданской войны; не повторял он, с другой стороны, и офицера мирного времени. В нем, при всей обычной симпатичности скромного и храброго русского офицера, не было внешнего лоска и специальной подготовки офицера мирного времени, но в то же время не было и задирчивой, беспечной самонадеянности офицера периода Гражданской войны.
Это были простые русские люди, главным образом молодежь, готовая безропотно перенести все лишения и даже умереть, умелые бойцы, осознавшие необходимость учиться и проявлявшие неутомимую жажду знаний. Галлиполийский офицер не погнушается никакой честной работой и сумеет сохранить достоинство в обстановке предельных лишений. Что‑то удивительно монашески‑рыцарское начинает проглядывать в облике его. Изменился здесь и тип солдата. По отзывам одного из командиров полков, «наш солдат через пережитые невзгоды сроднился душой и сердцем со своей частью: она является для него семьей, заменяет ему родной дом. Он впервые здесь серьезно задумался над задачей и положением Корпуса и старается разрешить это в беседах с офицерами». Общая масса солдат, оставшихся в Корпусе, составилась из мобилизованных старослужащих, из добровольцев и пленных красноармейцев. Но ничто в их положении и в отношении к каждой из этих категорий не напоминало прежнего разделения. На две трети своего состава побывавшие в учебных заведениях, в большей массе своей молодежь, увлеченная перипетиями Гражданской войны, солдаты Корпуса обрели здесь облик наших старых кадровых солдат: разнузданность и замашки периода Гражданской войны в значительной мере утратились в общей оздоравливающей атмосфере жизни Корпуса. Солдаты сжились со своими частями и с самим характером чисто русского служения, сознательно и убежденно готовясь к общему служению Родине. Офицеры и солдаты живут вместе, едят одно и то же, жалованье на табак у них одно, равно надежды и думы общие. И верят они друг другу, узнали ближе друг друга и вместе пойдут к своей общей заветной цели – раскрепощению Родины и строительству новой жизни.
КФА215 Гауптвахта N3 подследственная КР12
Музей «Русские в Галлиполи». Официальный архив Общества Галлиполийцев и РОВС, Париж, Франция. Каталог снимков Блинова — Федорова, Описание:
КФА215 Гауптвахта N3 (подследственная)
КР12 Виды Галлиполи Таблица II
Расположение объекта: смотри план — схему города и путеводитель.