Русские в Галлиполи. Творчество

Фото: мечеть Текке и экскурсия по ней, где юнкера издавали журналы. Творчество. Русские в Галлиполи.

А206 «Выставка в Галлиполи»(художественно-ремесленная).

Художники и выставка (Русские в Галлиполи)

.О художниках ранее никто не знал. Они не были нужны в бесконечных походах и боях, и только очень близкие, которым на стоянках приходилось иногда потешаться какой-нибудь карикатурой или вспоминать знакомый уголок кубанской хатки по случаю уцелевшим листкам никому не нужного, измызганного альбома, знали, что под формой офицера и солдата скрывалось истинное лицо человека -его гений. И сами художники неохотно себя афишировали. До художников ли теперь? .. И какой я художник, когда пять-шесть лет стреляю, или в меня стреляют, а рисовать некогда? …
Но здесь, в Галлиполи, даже на самых первых порах, сам быт, сама обстановка жизни «вызвали» художников на свет Божий. Произошло нечто похожее на исторический процесс развития искусства: будто до Галлиполи ничего не было, был хаос, будто отсюда начинается процесс культуры…
В первую очередь появляется прикладник и прикладное искусство. Прибыли сюда «в чем мать родила». Ни скамеек, ни ложек, ни чашек, ни денег (все это было выдано значительно позже». И вот делаются ложки с резными ручками, выбиваются рельефные арабески на кружках из консервных банок, сколачивается рамка для портрета друга или любимой, а на улице и на линейках за зелеными бараками вычерчиваются бордюры, места искусственных посадок, газонов со свежим дерном, и на его изумруде из белого, красного и голубого камня возникают национальные флаги, развертываются крылья могучих орлов, отливая на солнце то серебром осколков белого мрамора, то местами, бриллиантами битого стекла.
Художник , еще не называл себя, приоткрыл свою маску и принялся расцвечивать свою мутную, дикую жизнь начинающих жить заново людей каменного века.
соревнование полков и друг с другом словно оттачивало и утончало, делало занимательней и изысканней орнаменты песочных и каменных ковров, шефских вензелей, надписей, хронологических дат и эмблем, и скоро рукой незнаемых ранее мастеров, будто шутя, возникали диковинные панно, которым охотно было бы отведено место на любой столичной площади нашего пышного прошлого. А рядом сколачивался иконостас, и завивались , как серебряные папильотки, из тех же консервных банок простые и замысловатые паникадила. И художник-иконописец, теснясь между плетеными койками «двух скатки», чертил еще теплым углем, только что взятым из-под общего «котла», просветленный лик Христа и, вот-вот готовый разрыдаться (от умиления или ласки), образ Богоматери.

При этом надо иметь в виду, что не было никаких пособий, ни рисунков, ни настоящих красок, ни кистей. Все рисовалось по памяти то химическим карандашом, то детским мелком или самоделковой кистью. Этими художниками, или по их рисункам, делались утварь, воздухи, плащаницы, кадила, дарохранительницы и т. д.
За этим – новая эпоха. Иконопись сменяют журналы.
После стольких трудов по созданию быта захотелось отдохнуть, оглянуться назад и посмеяться мило и весело над самим собою. Художник изощряется над самым тяжелым и больным, но не для того, чтобы отчаяться, а чтобы скрасить неизбежное. Так осмеиваются французский паек или занятие с деревянными пушками, или ровики с шакалами, или флиртующая беженка и жирный грек…
А окна комиссионных магазинов почти сплошь увешиваются карикатурами на французов, негра‑часового, генерала Шарпи, Томассена и выше – Бриана, Ллойд‑Джорджа и тому подобных. И рядом высятся этюды – то карандаш, то акварель: какой‑нибудь уголок с кусочком моря, комендантское управление с русским флагом, миленький картон с нимбом вокруг головы святого Николая Мирликийского, а сбоку, с плохо нарисованным ртом и острым подбородком, светлокудрая головка, которых раньше был такой большой выбор на страницах «Нивы» или в окне табачного магазина. Конечно, это все не «настоящий художник» – это любитель, наш милый русский любитель, который рисовал в мирное время программы на благотворительный вечер, а сейчас нужда заставляет его, истратив день или два на открытку, продавать ее за 50 лепт. Или вот он же нанялся к греку, торгующему скумбрией и мастикой, и самым бессовестным образом за какие‑нибудь «3 драхмы квадратный метр» размазывает на стенах белых лебедей, плывущих между двух лотосов с гирляндой не то шиповника, не то разноцветного турецкого монпансье. Таким же манером его коллеги расписывают антре местного буржуа, добросовестно, в угоду заказчику изображая в одной раме фасад его дома с моря, его фелюгу, желтую, как корка лимона, портрет его самого так, чтобы, главное, были видны его лакированные ботинки и его же три дочери с шестью жирными ногами, обязательно в белых чулках, и тут же изображение ангорской пушки, которую его племянник взял у Кемаля в бою под Сендержиком. Художник иной, в ком горела истинная «искра Божия», все еще скромно сидел в своей палатке или на дне какой‑нибудь мечети, жаловался на судьбу своим сантиментальным знакомым, говорил о работе, мастерских, богеме, думал, что были такие счастливые, у которых имелись краски, бумага или, по крайней мере, хоть один меценат, рисовал иногда в журнал или на стенку офицерского собрания портреты генерала Деникина, Врангеля, Дроздовского с какой‑нибудь стертой походами карточки, выдерживая за сим кучу соболезнований или неодобрения домашних «критиков», с апломбом находивших неправильности в фасоне георгиевской ленточки и в том, что одна щека белая, а другая серая. Но не было ему никогда благодарности, не было ему помощи от тех, кто имел к тому возможность, потому что истинное искусство нужно даже не всем сытым.
С первым намеком весны начали возникать театры. Потянулся художник и туда. Платный спектакль, помощь от Земского Союза, субсидии полковых лавок – все это сулило возможность поработать, наконец, по‑настоящему. Однако надежды на 90 % не оправдались. Театральные кружки, с превалирующим большинством актеров над художниками, посмотрели на них, как на лишних людей в деле, желающих съесть весь их заработок, и вместо того, чтобы дать им развернуться, заставляли делать сукна, написать две‑три картины и, в зависимости от пьесы, вывешивать их на заднем занавесе то справа, то слева. И действительно, создавалось такое положение, при котором художнику оставалось поставить крест на своем призвании и, в лучшем случае, продолжая ничего не делать, надеяться на проблематичное лучшее будущее, или в худшем – рискнуть и заняться «беженской авантюрой».

II. Вот картина в общих чертах, какой она была к концу марта 1921 года. Но долго так продолжаться не могло. И как только жизнь наладилась, наряду с другими объединениями возник и художественный кружок. Организационное собрание состоялось 20 марта этого года и положило начало существованию городской Студии художников 1‑го Армейского Корпуса. Художников зарегистрировалось всего 43 человека. Пришел на помощь и командир Корпуса; на пожертвованные им для Студии 80 драхм были приобретены краски, кисти, уголь, карандаши, бумага и прочее.
С этого времени еженедельно, по средам и субботам, от 5 до 9 часов вечера, в небольшой комнате армянского дома стали собираться художники. Позировать приглашались армяне‑хозяева, их знакомые, знакомые дамы, солдаты‑негры, офицеры‑атлеты из Фехтовально‑гимнастической школы, позировали и сами художники. Количество посещающих в начале было очень значительно; почти все записавшиеся бывали каждую среду и субботу, но потом собрания стали заметно редеть. Объяснялось это тем, что, во‑первых, трудно было за шесть верст ходить из лагеря, и, во‑вторых, среди записавшихся оказалось значительное число лиц, еще не умевших самостоятельно работать. Таким образом, назрела необходимость, с одной стороны, устройства студии для лагерных художников, и с другой – устройства специальных курсов для лиц, требующих еще преподавателя. Условия для расширения к этому времени стали достаточно благоприятными: генерал Кутепов, отнесшийся к организации с сочувствием и даже покровительством, дал Студии определенное реномэ в глазах представителя Всероссийского Земского Союза и Всероссийского Союза Городов, который и выдал молодому кружку пособие в 100 лир.
С 1 июля этого года были организованы: 1) Студия в лагере на 20 человек; 2) Курсы при ней (записалось 38 человек); 3) Курсы в городе Галлиполи (записалось 62 человека).
Студия в лагере была открыта по понедельникам, вторникам, четвергам и пятницам.
При большой дороговизне материалов (например, лист очень плохой александрийской бумаги стоил 3 драхмы) удовлетворить потребность курсов и студий, хотя бы скромно, было очень затруднительно. Ни о каких дальнейших пособиях мечтать не приходилось.
Городские курсы, кроме двух кувшинов для моделей, ничего не имели, и начинающие художники ходили рисовать орнамент на турецкое кладбище. Помещение для Курсов тоже было весьма неудовлетворительно. В городе оно занимало здание разрушенной виллы Пандермали без крыши и пола, отчего ветер постоянно засыпал глаза пылью; в лагере – зеленую палатку, дающая на все мертвенный зеленый отсвет. Эти неудобства, может быть, или разочарование в своих способностях заставили многих из участников Курсов перестать посещать занятия, и в конце концов средняя посещаемость свелась к 15 человекам. Но нужно сказать правду, что остались люди с безусловно большими способностями и истинной любовью к делу. И обстановка, конечно, от этого только выиграла. Из учеников Курсов большинство никакого специального образования не получили. Весь запас знаний ограничивался умением, какое могло дать в лучшем случае, реальное училище. Но были определенно талантливые, сумевшие уже здесь за короткое время сделать большие успехи.
Конечно, все они не могли считаться вполне законченными художниками, хотя бы уже потому, что каждый пять – шесть лет не брал карандаша в руки; вся приобретенная техника теперь потребовала работы с самого начала, а, кроме того, художнику нужно всегда жить с мыслью, что он – художник, впитывать в себя жизнь и впитанное выявлять. Без этого талант коснеет, и исчезает та специфическая особенность, которая так выгодно отличает мастера от дилетанта.
А мы за войну стали любителями, и теперь нужно было большое время, чтобы многое посмотреть, о многом передумать и перетолковать, чтобы наверстать потерянное. Здесь нет таких мастеров, которые могли бы уже вещать миру; все эти мастера – Лансере, Анисфельд, Бакст, Рерих, Григорьев, Яковлев и прочие, – в лучших городах Франции, Англии и Германии, а здесь именно те, которым для их настоящего развития как раз и нужны эти центры художественной жизни с их выставками, с мастерскими, жизнью, кипящей событиями, ищущей, красочной. Жизнью, требующей искусства, но и дающей ему все.

III. Теперь о выставке. 18 июля в городе Галлиполи открылась выставка‑базар. Целью выставки, как гласило объявление, было: 1) ознакомление с художественными и кустарными силами Русского Корпуса; 2) выяснение их нужд для оказания помощи и 3) сбыт их трудов и произведений. На выставке имелись следующие отделы: 1) художественный; 2) лепки и выжигания; 3) рукоделия; 4) детской игрушки; 5) столярно‑слесарный и 6) обуви и плетения. Выставка была устроена в палатке‑бараке, убранной изнутри серо‑синими одеялами с достаточным вкусом и большой аккуратностью. Трудно говорить о выставке как таковой, потому что по своей задаче или по тому, как поняли ее художники, она скорее стала базаром, на который вынесли вещи, наиболее подходящие к продаже. «Побольше продать» – как будто бы значилось на этих стенах, украшенных портретами жирных бюстов греческих матерей рядом со скверной копией Серовского портрета Императора Николая II, целым рядом карикатур на французов, греков, турок и негров, сплетенными из соломы мешочками для провизии, шахматами, сделанными из мыла, глиняным барельефом, сработанным «одной половиной ножниц» (как было тут же написано), с простынями, с моделью моста, с целой грудой красных и темных помидоров, с дамской дорогого шелка косынкой, вывезенной, наверно, еще из России. Здесь вы могли найти все, что хотели. Сюда были принесены не только вещи истинно художественные, но и вещи, никакого отношения ни к художеству, ни к кустарной промышленности не имеющие. Это был «Мюр и Мерелиз». Но – ничего не поделаешь! Слава Богу, что и такую выставку удалось устроить. Слава Богу, что художникам удалось кое‑что продать. Так, местный представитель В.З.С. и В.С.Г приобрел художественных вещей на 150 лир с целью отсылки их на выставку в Вашингтон. Картины были куплены преимущественно такие, какие так или иначе имели отношение к галлиполийской жизни русских.
Всего экспонировало 235 человек; продали свои экспонаты 82 человека на сумму 2816 драхм. Посетило выставку 1989 человек. Чистая прибыль от выставки – 346 драхм; она была употреблена на приобретение инструментов и материалов, которые раздали нуждающимся через выставочный комитет. Главное внимание посетителей выставки привлекли к себе прикладники. И действительно, глядя на балалайки и мандолины, сделанные из консервных ящиков, на художественно отточенные из разноцветных кусков мыла шахматные фигуры или же стильные, нарисованные от руки игральные карты, нельзя было не признать, что прикладное искусство в Галлиполи, несмотря на полное отсутствие материалов и инструментов, выявилось и ярко, и оригинально. Интересны, как некоторое достижение в области огородничества, при полном незнакомстве с климатом и составом почвы, выставленные Корниловским полком различные овощи. Но все эти экспонаты, расположенные рядом с акварелями и пейзажами, создавали сумбурное впечатление. Так или иначе, а выставка эта все‑таки имела практическое значение. Многие художники после нее получили заказы, а, например, прикладники, так положительно приобрели заказчиков и имели постоянные работы.

IV. В заключение – несколько слов о журналах, театре, памятниках и церквах. Подробно эти вопросы будут затронуты в других статьях, нам же интересна сторона чисто художественная. Из журналов в художественном отношении нужно отметить: «Млечный Путь», «Развей горе в голом поле» и «Лепту Артиллериста». Первый и третий – создания дроздовцев, второй – штаба Кавалерийской дивизии. Кстати, при журнале «Развей горе» имелась и небольшая студия.
Из церквей вышли очень интересными: городская – в русской гимназии, иконостас работы художницы Поповой; Корниловская – работы художника подпоручика Предаевича, Дроздовская – подпоручика Ващенко. Из декораторов необходимо отметить поручика Ромберга и полковника Толя (городской театр). Но тут нужно пожалеть, что режиссер не давал им возможности работать своими крайне небрежными постановками. Зато резко выделился театр Дроздовского полка, близкое участие в организации которого принял талантливый художник, подпоручик Ващенко.
Стильные декорации и художественность постановок выдвинули его на первое место.
Памятников, как уже сказано выше, выстроено было два – один на городском кладбище, по проекту художника и архитектора, подпоручика Акатьева, и на лагерном – поручика Пандуло. Для сооружения памятника на городском кладбище был объявлен конкурс, на который представили 17 проектов. Наиболее интересными оказались часовенка (военного чиновника и гражданского инженера Трескина), получившая первую премию, и каменный курган‑пирамида (подпоручика Технического полка Акатьева), получивший вторую премию. Нужно отдать справедливость, что задания были очень трудны – художнику предлагалось сделать памятник только из камней и подручных материалов с самой небольшой затратой денег на какой‑либо другой материал. Часовенка Трескина, в стиле так близких и милых нашему сердцу, особенно здесь, за границей, псковских церквей, была бы лучшим напоминанием о далекой родине, но памятник‑курган более отвечал духу военного кладбища, подходил к характеру окружающей местности и являлся более легко выполнимым. Форма его напоминала обычай седой старины, когда курганы на братских могилах вырастали из горстей земли, принесенных в шлемах оставшимися в живых воинами. Так и было: каждый офицер и солдат Корпуса, каждая женщина и ребенок принесли по камню или горсти песка, и вырос каменный курган‑памятник.

В конце июня для исполнения поручения Главнокомандующего корпусным инженером был объявлен конкурс на живопись и скульптуру для поднесения подарка Сербскому патриарху Димитрию. Из представленных на конкурс работ первую премию за живопись получил поручик Предаевич, а первую премию за скульптуру – юнкер Сергиевского Артиллерийского училища Качуринцев. Проект поручика Предаевича представлял собой трехстворчатый складень, где были изображены: слева – Иоанн Воин, посредине – святой Сергий Радонежский, подносящий церковь святому Савве Сербскому, и справа – Димитрий‑воин. Проект юнкера Качуринцева изображал святого Савву Сербского, ободряющего и духовно поддерживающего сидящего измученного русского богатыря. Вот и весь итог пережитого времени. Художники крепли духом, и горнилом их все‑таки являлась Студия, о которой говорилось выше, потому что надо помнить, что здесь не было общества в том смысле, в каком оно понималось раньше, не было прессы, и студия заменяла то и другое. И сейчас Студию не узнать. Белые‑белые стены армянской квартирки покрылись десятками рисунков, они уже вылезли через дверь в следующую комнату и поползли в разные стороны сплошной массой разнообразных голых тел, портретов черных, как чечевица, негров, напудренных французских лейтенантов, толстых обрюзгших гречанок, художников, офицеров, позировавших вместо моделей русских дам, видов Галлиполи. Здесь и синее море, и узкая‑преузкая улица с косыми многоугольниками теней, и солнечные пятна на сиреневом мраморе турецких могил, и заостренные иглами мечети, пестрые в красном и зеленом «кардаши», и тихие заводи каких‑то нездешних мест, и оранжереи с ползучими цветами, и карикатуры всех родов, рисунки углем, карандашом, акварелью. Эта жажда к работе дает надежду на то, что Студия не растеряется и сохранит для родной России наши таланты и их произведения.

А208 «Стихотворение юнкера Николаевского Инженерного Училища Сумского посвященное Главнокомандующему»

Издательство и литературное творчество
Глава из книги «Русские в Галлиполи»
Издание журналов и газет, несмотря на обстановку, начинается почти с момента прибытия Корпуса в Галлиполи. За недостатком чернил, гектографов и т. п. все быстро возникшие журналы и газеты большей частью столь же скоро и закрывались; коммерческие цели не преследовались, да они были бы и неосуществимы при отсутствии у русских денег; помощи ждать было неоткуда, и хотя все, что издавалось, читали нарасхват, — смерть являлась «естественным концом» первых газет и журналов. Так закончили свое существование газеты «Огни» и «За рубежом». Первая газета выходила ежедневно, вторая — два раза в неделю. Возникли они по инициативе отдельных лиц и преследовали, главным образом, цели информации. Эта информация состояла из сведений русского и французского радио, данных, имевшихся у высшего командного состава из Константинополя и газет. Обе газеты просуществовали около двух месяцев и закрылись за отсутствием средств. Но наряду с этой «смертностью» была и усиленная «рождаемость»: почти в каждой части предпринимались попытки издания журналов. Издание газет уже не возобновлялось, так как почти вся информация сосредоточилась во вновь создавшейся «Устной газете».
Недостаток печатного слова остро чувствовался и в лагере, и в городе, ибо имевшихся в библиотеке книг было совершенно недостаточно для потребностей Корпуса. Главным же импульсом к изданию журналов, по-видимому, служило желание заполнить свой досуг, вести дневник, не мудрствуя лукаво. Может быть, жизнь каждого офицера и солдата в 1-м Армейском Корпусе заслуживала хорошей книги, и большое спасибо тем неутомимым редакторам , которые сумели создать журналы и удержать в них пережитое Русской Армией. Условия, при которых приходилось заниматься изданием журналов, вообще могут быть названы невыносимыми для какой бы то ни было литературной деятельности, но для 1‑го Армейского Корпуса пребывание в Галлиполи явилось досугом. Здесь для него стало понятно слово «завтра». «Чернорабочим войны» некогда было отдыхать на полях сражений. Война пожирала все напряжение духа и тела. Отступать, наступать, перебрасываться с места на место, не знать отдыха ни днем, ни ночью – вот обычная обстановка жизни офицера и солдата в последние годы. А в Галлиполи русский воин впервые «засветил свою лампадку», оглянулся кругом… заплакал и засмеялся.
Первым по времени появился журнал с метким названием «Эшафот». Журнал юмористический; в нем было всего восемь страниц и два‑три рисунка чернилами; напечатан он был на пишущей машинке; текст – поручика Шевлякова, рисунки – поручика Муравьева. Журнал удалось размножить до 48 экземпляров, и нужно удивляться терпению иллюстратора, повторившего от руки рисунки 48 раз. Издателям не удалось преодолеть технических затруднений, и журнал «Эшафот» прекратил существование после первого же номера. В то же время другие трудолюбивые издатели вели неустанную борьбу с отсутствием карандашей, чернил, бумаги, красок, помещения, шапирографов и т. д. Некоторые из таких редакторов и издателей в целях изыскания средств облагали денежной пеней своих же сотрудников и настойчиво стучали в двери различных учреждений, прося о помощи. По мере сил ее оказывали деньгами и бумагой представительство В.З.С., В.С.Г и Штаб Корпуса, но они сами были ограничены в средствах. Журналы печатались по ночам, урывками, так как пишущие машинки днем были заняты текущей работой тех учреждений, при которых издательствам удавалось пристраиваться. Рисунки, ввиду недостатка чернил и туши приходилось сокращать, упрощать или совсем от них отказываться. Изготовлявшиеся самодельные шапирографы не всегда отвечали предъявляемым скромным требованиям. Как бы то ни было, издатели вышли из этой борьбы победителями.
Успех первых номеров журналов вызвал соревнование, и в середине лета 1921 года в 1‑м Корпусе можно было насчитывать более десяти журналов с художественными заставками, виньетками, акварельными рисунками и карикатурами. Большинство журналов выходило не периодически: два или три раза в месяц и в единственном экземпляре каждого номера. Некоторым издательствам удавалось доводить число сотрудников до 40 человек и выпускать номер в 21‑м экземпляре. Редакторы могли уже отметить распространение журналов «далеко за пределы нашей части», т. е. той части, при которой журнал издавался, и нельзя не посочувствовать этой симпатичной гордости редакторов, – единственной награде за все тернии издательской деятельности в Галлиполи.
К 1 августа в 1‑м Армейском Корпусе имелись следующие журналы: «Эшафот» (юмористический), «Шакал» (Марковский Пехотный полк), «Огни» (Корниловский Ударный полк), «Луч» (Радиотелеграфное отделение), «Сергиевец» (Сергиевское Артиллерийское училище), «Константиновец» (Константиновское Военное училище), «Веселые бомбы» (Дроздовский Артиллерийский дивизион), «Думки залетные» (та же часть), «Лепта артиллериста» (та же часть), «Развей горе в голом поле» (Кавалерийская дивизия), альманах «Млечный путь», «Изгой» (Марковский Артиллерийский дивизион), «Огонечек малешенек» (Сергиевское Артиллерийское училище) и др. Помимо этого, по рукам в массе ходили – даже не сброшюрованные – рассказы, стихи, рисунки – «бродячие музыканты» галлиполийского издательства. Приходится удивляться человеческому упорству и кропотливости, когда видишь теперь достигнутые результаты. Из перечисленных журналов с художественной стороны наиболее интересны «Развей горе в голом поле» с прекрасными карикатурами, «Изгой» и «Лепта артиллериста» (рисунки Слесаревского). Особой тщательностью художественной части отличаются: альманах «Млечный путь» издательства «Двое» и «Откликнувшиеся» (перечислены сотрудники) и журнал «Огонечек малешенек» (рисунки юнкера Страхова). Журналы имели почти все отделы и в этом отношении не отличались от обычных. Число страниц в некоторых доходило до 60. Формат, большей частью, – лист писчей бумаги.
Самая интересная сторона журналов – рисунки, к сожалению, по техническим условиям, не могли быть представлены в настоящем сборнике. Рисунки эти образно и живо схватывают почти все самое интересное в Галлиполи: то в весьма удачных эскизах старинных построек и памятников древности, то в шутливой форме зарисовывают мелочи лагерной жизни (тут и «караван» офицеров, несущих на плечах продукты из города в лагерь, и погоня издателей за представителем В.З.С. с целью выжать от него средства для издания журнала, сам же представитель, С.В. Резниченко, плачущий на могиле тех, которые скончались, якобы от недоставленной им своевременно помощи питанием (карикатура названа «Позднее раскаяние»); постройка памятника, сенегальцы, французы, очереди за обедом, война с фалангами, змеями, скорпионами и т. д.). Превосходны юмористические проекты памятника пребывания русских в Галлиполи. Один из них представляет постамент с ползущими змеей, скорпионом и сколопендрой; памятник обвит розами, наверху – солдат с вязанкой хвороста на плечах, его лицо искажено ужасом. Дождь, ветер, застывшие от холода дневальные у палаток, неутомимые ночные концертанты – шакалы, учения, парады, батареи на позициях, т. е. панорамы на кривых палочках вместо орудий, – все замечено, ничто не упущено внимательным карикатуристом. 1‑й Армейский Корпус живет и дышит в этих набросках чернилами, карандашом и в тщательно выполненных акварельными красками рисунках. Некоторые из них не лишены исторического значения. Такова, например, карикатура «Последний матч», представляющая футбольное состязание между французами и англичанами, с одной стороны, и генералом Кутеповым – с другой. Мяч окрашен в национальные русские цвета, с изображением двуглавого орла. У ворот союзников черный часовой, на перекладине надпись: «Сербия»; за воротами – сербский офицер. Ловким ударом ноги француз направляет мяч в ворота с надписью «Бразилия». Рефери – Лев Троцкий, уверенный в успехе, подносит свисток к губам. В это время генерал Кутепов, подпрыгнув, отбивает мяч ударом головы настолько удачно, что тот летит прямо в ворота с надписью «Сербия».
II. Издание журналов и попытки литературного творчества в Корпусе, – это, как уже говорилось, досуг Русской Армии, ее «внутреннее», кратчайший путь к интимному уголку ее сердца. Чтобы понять это, нужно помнить, что большая часть Корпуса состояла из людей, для которых состояние войны, полное лишений, насилия и разрушения, превратилось, так сказать, в нормальный образ жизни. Нужно помнить, что когда один из молодых поэтов восклицает:

О, долина пустынная смерти и роз,
Гадов, змей, сколопендр, скорпионов!
Сколько горя я в лоне твоем перенес,
Не сочтут и десятки Ньютонов.

(«Веселые бомбы», Ештук),
– то он сам, того, по‑видимому, не подозревая, символизирует этими строками жизнь русского офицера вообще: в эту долину «смерти и роз» он попал еще тогда, когда загрохотали выстрелы Гражданской войны в России.
Об этом же другой поэт пишет так:

Наша жизнь полна лишений,
Унижений и гонений.
Всем мы чужды – здесь и там,
Нет на свете места нам.
Мы – навоз для удобренья,
Для другого поколенья.
______________________
Не для света мы родились,
Счастьем мало насладились
В этом мире зла и тьмы –
Люди будущего мы.

Время жизни строй изменит.
Кто‑нибудь и нас оценит,
Ибо жертвой мы легли
За покой родной земли.

Кровь и пот свой проливая,
Душу Богу поручая.
Да простит нам Бог грехи:
Все мы смерти женихи.

(«Изгой», Иван Виноградов.)
Тем более отрадно то, что этим воинам, «женихам смерти», имевшим все время дело с проявлением лишь несчастливых, злых сторон жизни, довлеет ее светлое, доброе начало. Такое явление, прежде всего, любопытно с психологической точки зрения: морю крови, слез и страданий не удалось угасить хороших человеческих чувств, и в этих часто несовершенных художественных формах теплится вечное, по‑видимому, в человеке стремление к красоте и жизни счастливой. Когда читаешь подряд эти рукописные и литографированные журналы, убеждаешься в том, что зло не может быть пафосом жизни.
В этом именно наиболее интересная сторона творчества в Русской Армии. Если так, то тут неуместно предъявление строгих эстетических требований. Здесь нельзя найти звонких рифм, музыкальных созвучий, правильно построенных сонетов и стройных повествований; размер у молодых поэтов часто обнаруживает их неумение справиться с довольно примитивными правилами стихосложения, а обилие глагольных рифм неприятно оскорбляет ухо ценителя поэзии. Поэт‑воин, вообще, – не Сирано де Бержерак, равно блестяще владеющий своей длинной шпагой и стихом, но из них первый подобен второму в умении перейти от грозных явлений войны к любованию миром, хотя и без красивой французской позы, но несомненно со свежим и здоровым чувством. Но Вальсингамов в Армии нет. В ней больше «чернорабочих войны». Эти переходы просты и естественны. Эстетика ужасного почти отсутствует.
Поэт‑воин с удовольствием откладывает на время меч и заменяет его пером. Но он не любит говорить о битвах и ужасах войны: ведь это значило бы говорить о самом себе. Это не принято делать в Армии. Отсюда – полное отсутствие самолюбования, которое так неприятно и ярко господствует над всем в воспоминаниях о войне случайных ее участников. Кадровый воин со стыдливой, совсем, казалось бы, не свойственной ему скромностью молчит о себе. Он проиграл первую схватку страшного турнира Гражданской войны, и теперь поверженный, но еще не побежденный рыцарь, с удовольствием отдохнет, веря, что из предстоящих новых схваток выйдет победителем. Прошлое ему вспоминается лишь как досадная неудача. Ее хочется забыть, и потому он любит шутку и смех:

С тех пор как мы сюда попали,
Заветы старые храня,
Мы все, что можно, загоняли
И ночью, и при свете дня.

Мы, истрепавшие все нервы,
Мы, не склонившие главу,
Чтобы не есть одни консервы,
Все загоняли за халву.

Переступивши все пределы,
Загнали все до панталон,
И с грустью смотрят Дарданеллы
На наш стремительный загон.

(«За рубежом», Е. Д.)

Пусть отдыхают ваши нервы.
Ну‑с! не имея даже су,
Едим французские консервы
И франко‑русскую «камсу».

Порою слышим крик сержанта…
Спины коснется черный раб.
О, как велика ты, Антанта,
А я ничтожен, как я слаб!

От жизни скучной и унылой,
Впадая в дружественный транс,
Кричу: «Да здравствует наш милый,
Наш удивительный альянс!»

(«Эшафот».)
В удачном диалоге «толстого» и «тонкого» («Веселые бомбы») передана вся тяжесть обстановки Корпуса и его полуголодного состояния: «тонкий» восхищен видом моря и далеко уходящего широкого пролива, но «толстый» тут же убивает его восторг коварным вопросом: знает ли собеседник, что завтра к обеду? «Быть не может! Не бобы ли?» – завершается испуганным восклицанием «тонкого» диалог. И так же шутливо вспоминается вся прежняя тяжелая, голодная жизнь, когда даже историческая комиссия, работавшая в части над ее историей, припоминает местечки, деревни и села не по атакам и действиям войск, а по съеденным там в свое время яичницам, арбузам и вареникам. А вот пожелание артиллерии:

О! Артиллерия родная!
Позволь одно мне пожелать:
Для новой жизни воскресая,
Учись, голубушка, стрелять.

Увы, стрелять пока не из чего! И тут же под этим «злодейским стишком» – упомянутая уже выше карикатура «Батарея на позиции». Отъезд в Бразилию, лекции об этих далеких странах, недостаток одежды, сукна… Все это вызывает беззлобную шутку. Но он, воин, вовсе не так неглубокий, как кажется, когда рассуждает о пайке, консервах, фасоли, шутит по поводу галлиполийской водки – «возвышающей душу мастики», инжира, халвы, разорванных брюк и неугомонных шакалов – «соловьев Дарданелл». Попробуйте подойти к нему осторожно и умело, коснитесь затаенных струн его сердца – и зазвучит симфония глубокой человеческой скорби. Горе по утраченной Родине словно пронизывает сердца некоторых поэтов, и даже у юноши вырывается такой страдальческий и молитвенный вопль:

За что же, Господи, такая нам всем мука?
Зачем родных церквей стих колокольный звон?

(«Константиновец», юнкер Муханов.)
О возрождении Святой Руси, о ее широких полях, матери Божией Заступнице, о возвращении возможности жить полной жизнью во всем многообразии ее проявлений тайно мечтают в Армии. И в творчестве ее авторов совершенно ясно и определенно горит религиозный пламень. много стихосложений посвящено молитве, церквям Москвы, ставшей символом России, и особенно часто поэты слагают строфы Богоматери. Если будем оценивать «военное творчество» именно с этой точки зрения, то найдем ключ к пониманию всего ее психологического уклада, к осознанию тех сил, которые заставляли эти десятки тысяч людей четвертый год, без всякой для себя выгоды и при полной необходимости жертвовать всем, упорно бороться за восстановление России. Ненависть Гражданской войны вовсе не сосредоточена вокруг закрепления благ материальных. Израненные и «испытанные грозами бури боевой» воины своим творчеством, да и всей своей жизнью, здесь свидетельствовали нам, что это не так, что пафос их борьбы – в сохранении благ духовных. И так характерно для всего облика Армии, что об одном из вождей ее, генерал‑лейтенанте Маркове, автор статьи о нем, лично знавший покойного, мог сообщить следующее: «мало кто знает, что суровая внешность воина, символизируемая в 1‑м Походе папахой, кожаной курткой, резкими словами, сочеталась у него с чуткостью души и любовью к изящным стихам» («Изгой», полковник Роснянский).
Выброшенный взмахом исторических событий на Галлиполийский полуостров, 1‑й Армейский Корпус, этот «Робинзон Крузо русской государственности», бережными руками собрал все, что уцелело от кораблекрушения, и, подбирая каждую мелочь, не только выстроил себе кров и уставил свое жилище, но и создал свой храм, в котором зажег молитвенную свечу. Впервые находясь на досуге, он занялся своим дневником и рисовал нам жизнь как таковую, взятую с чисто семейной, субъективной точки зрения. И она была так ценна, эта субъективность, что кажется, чем более ее на страницах журналов, тем интереснее последние. журналы, преследующие задачи общелитературные, несмотря на массу труда, приложенного редакцией, и приглашение старых журнальных деятелей, выходили как‑то бледнее и, в общем, менее интересными, чем сшитые кое‑как нитками и написанные от руки сборники, в бойких статейках которых блещут искры неподдельного юмора и незаурядная наблюдательность. Кто хочет ближе подойти к Армии, познакомиться с ней «по существу» (по удачному слову П.Б. Струве), увидеть ее не сквозь строки журнальных фельетонов и статей, тот с удовольствием войдет в этот интимный ее уголок, прочтет и перечтет эти стихи и рассказы.

III. Для более полной характеристики творчества Корпуса приводим образцы стихов и прозы. Начнем с общих переживаний:

Мое окно озарено закатом,
Последним отблеском угаснувшего дня,
Вокруг меня все сумраком объято
И тот же сумрак в сердце у меня.

Тот день душе, что мне сулил так много
В час светлого восхода своего,
К закату не принес желанного итога
И не дал … не дал ничего.

Но верю я, что новый день настанет
И этот день мне силы вновь вдохнет,
И новых даст надежд, хоть может и обманет,
Как этот, что угас… но все‑таки взойдет.

(«Лепта артиллериста», поручик В. Рутковский.)
Так наблюдает за своими настроениями 20‑летний поэт, вероятно попавшей в Армию со школьной скамьи и ныне умерший в Галлиполи.
А вот другие стихи, говорящие уже о сложной и разнообразной духовной жизни.
Ритмические стоны

Я жив еще, но жив, как в летаргии.
Я говорю, смеюсь как старый граммофон,
И как на нем напевы литургии
Сменить способен… вальс «Осенний сон».

Мне рифмы простые надоели,
Как дней названия в неделе,
Как знакомой книги страницы
И в колесах бегущие спицы.

Вой приятней тоскливый шакала –
В нем ведь грусти, читатель, немало.
Моря шум, или речки роптанье,
Или ночи весенней молчанье.

В голове новой песни мотивы,
Полной жизни безумной, игривой,
Полной гордости, силы и неги
Но скрипучей… как оси телеги.

Мысли изгнания

Нужно быть вселюбящим, всезнающим,
Нужно душу иметь гордую, но чуткую,
Нужно быть, как Христос, всепрощающим,
Титаном и тихим малюткою.

Ломать себя нужно, воспитывать,
Чтобы волю сделать повелителем
И только на нее рассчитывать, слез
И слабости не считая спасителем.

Изогнуть себя нужно в три погибели,
Испытать, исстрадаться, измучиться,
На краю смерти быть, на краю гибели,
Ибо там лишь жизни научишься.

Горе дерзкой встречая улыбкою,
Перед счастьем склонять свою голову,
Сталью быть в огне гибкою
И не плавиться словно мягкое олово.

Душу вкладывать лишь в бесконечное,
Ибо дух есть предел бесконечности,
Ему рвение свойственно вечное
И спокойствие найдет он… лишь в вечности.

Но в решительный час напряжения,
Вселюбящим быть… всепрощающим;
Для себя лишь не знать извинения,
Лишь себе быть судьёю карающим.

(«Лепта артиллериста», капитан Обремский.)
С задушевными словами обращаются поэты к тем, кто окончил свою жизнь в Галлиполи. Прежде всего – описание кладбища:

Средь нив, разбросанных по полю,
На возвышенье мертвых град
Лежит безмолвно входом к морю,
С колодцем каменным у врат.

А средь кладбища сиротливо
Сереет памятник всем тем,
Кто там покоится тоскливо,
Вкруг возвышаяся над всем.

Издалека он виден с моря,
Среди полей, как перст, один.
С сквозящей скорбной думой горя,
Трудов тяжелых исполин.

На белом мраморе, живою
В нем тенью нив родных и сел,
Парит недвижно над землею
Двуглавый царственный орел.

(Подпоручик Малышев.)
Другое стихотворение – переделка известного в свое время «Каменщика» В. Брюсова:

«Каменщик, каменщик в фартуке белом,
Что ты стучишь там киркою своей?»
– «Эй, не мешай, видишь – занят я делом:
Памятник строю из груды камней». –

Автор вновь спрашивает:

«Каменщик, каменщик в фартуке белом,
Что ты за памятник строишь такой?
Кем, почему и над чьим же он телом
Будет воздвигнут твоею рукой?»

Ответ каменщика таков:

«Тем, кто в могилах почил на кладбище
Ставлю я памятник мой!
Крепок и прочен он будет, дружище,
Скованный братской слезой.

Потом людским я цемент растворяю,
Стоны и плач меж камнями кладу.
Мертвым от мертвых я дар воздвигаю,
Сам над собой мавзолей возвожу».

(«Веселые бомбы», Ештук.)
Умершим посвящены следующие простые строки:

Спокойно спите, вы, исполнив долг святой,
Долг правды истинный – народного спасенья.
О, Господи, пошли душе их укрепленье
И на чужбине их с святыми упокой.
(Сотник Старк.)
Выше уже говорилось о религиозных настроениях в творчестве Армии. А вот еще примеры:
Пусть поруганы светочи в бурные дни,
Дни позора святынь, убеждений распада!
Кто посмеет сказать, что угасли они
Над страною, взыскующей Божьего града?
(«Лепта артиллериста», поручик К.)
Другой поэт уверен:
Святая Русь от грешного ненастья
Зажжет огонь у Господа Христа.
(«Константиновец», юнкер Муханов.)
Особенно интересны в этом отношении не помещенные в журналах стихи «Офицера Русской Армии»:
Тяжелое бремя нам дала судьба.
Тяжелую мрачную долю,
Но с правым Господь наш везде и всегда:
В кровавом бою и в чуждом краю
Поможет Он нашему горю.
О сохранении Армии он же пишет так:
Русь православную,
Боже, избави ныне от гнета толпы!
Ныне в борьбе святой, боже всесильный,
Армию нашу на веки храни.
В стихотворении «О Русь родная, как бы я хотел тебя увидеть!..» тот же автор, всходя на горы, видит сначала лагерь внизу, потом Галлиполи, Мраморное море, и кажется ему, что если взлететь еще выше, то будет видна Россия. К оставшимся в ней он обращает взор:
Да даст вам жизнь Господь, и Матерь Пресвятая
Покровом вас святым Своим да осенит.
Всесильною рукой, о Русь моя родная,
Тебя на подвиг мирный Господь да возродит!
О России мечтают напряженно:
О как бы хотел быть я звездочкой малой,
Хотя бы издалека их видеть глазами:
Увидеть за тысячи верст
Знакомые хатки с кривыми плетнями
И рядом убогий погост.
(Офицер Русской Армии.)

Ночь ли настанет – на голом полу,
Шинелью дырявой укрывшись,
В чуждом, далеком, турецком краю
О русских полях,
Лесах и горах
Во сне мы мечтаем, забывшись.

(Он же.)
Поэты все исповедуют скорое возрождение России и требуют и от себя, и от других все новых усилий, не признавая усталости:
До сих пор я все не знаю,
Где предел пути?
Но упорно в даль шагаю:
До конца хочу дойти.
(«Изгой», Иван Виноградов.)

Мы – пленные орлы, у нас устали крылья,
Враг победил, но мы, как прежде,
Злы и для последнего, смертельного усилья
Готовы вновь лететь мы, пленные орлы.
(Поручик Гурьев.)
Злобы к кому‑либо, кроме большевиков, в стихах нет: мы видели, с какими словами обращаются поэты к России. Все происходящее в ней рисуется им скорее каким‑то посланным свыше несчастьем, а не плодом деятельности индивидуальной воли. Ненависть лишь к тем, кто этим несчастьем пользуется.
Отношение к мужику сочувственное и благодушное. За годы Гражданской войны между Армией и крестьянами образовалась какая‑то особая близость, которую сразу трудно и заметить. Она ясно сквозит, например, в статье одного из журналов «Подводчики». Последние сопутствуют Армии, перевозят ее, помогают даже в боях; к этим подводчикам обращается автор: «Мы, бойцы, шлем привет этим бесчисленным фигурам, разбросанным по широкому Югу России с кнутиками в руках: не поминайте лихом!» («Лепта артиллериста».)
В форме сказки М. Критский дает описание тяжелых дней «Галлиполийского сиденья»:
«И страшный год, в который пало столько
Отважных, добрых и прекрасных жертв,
Едва оставил память о себе
В какой‑нибудь простой пастушьей песне,
Унылой и приятной…»

Точно эти слова имел в виду автор, сводя сложные и запутанные вопросы современности к простым словам «сказки наших дней». Жгучая явь получила в ней смягченное и умиротворяющее выражение и, вместе с тем, углублялась до символического значения. В сказке говорится о Дружине «со знаменем Белым», которой волею судеб не дано было победить смуту на Руси. Очутилась дружина у «заклятого моря», в «долине смерти». Но не умерла она там, хотя все забрасывали ее каменьями:
«Так было всегда и во все времена.
Только потомки из брошенных в пророков камней,
Алтарь небесам воздвигают».

Во всем мире только одна рука к детям и женам воинов дружины любовно протянулась: «Матери детям своим говорили: к нам помощь пришла из далекой страны, куда солнышко прячется на ночь; живет там великий, свободный народ. он выстроил белый хрустальный дворец: в нем яркие звезды, что с неба скатились, хранятся. и дети подолгу смотрели на звезды». Дружина воскресла в «долине смерти» и «укором живым стояла пред миром». Преследуемая всеми, она отыскала заветный путь в славянские страны, и скоро труба заиграет: «В поход собирайся». Сказка заканчивается так: «и сразу в диковинном царстве вся жизнь потускнеет, померкнет. турки, арапы и греки в сомнении будут надолго – было явью иль сном, что видели здесь, у заклятого моря». Арапы под пальмой, в стране эфиопов, рассказывать будут о воинах белых, приплывших из дальней и полной чудес стороны. Там долго земля и деревья под белым пушистым покровом, а чистые воды «ТВЕРДЫ как алмаз»; туда лебединая стая на гнезда летит; там ночи бывают, как день, и там по раздольным степям серебрится ковыль… Шехеразада расскажет калифу чудесную новую сказку про воинов долга и чести, про подвиги их и страданья. Будет слушать калиф, удивляться, а жены – вздыхать потихоньку и плакать, скрывая, в чадру…
Канут в вечность века и погибнут народы… Появятся новые царства, языки… О прошлом останется мало следов, но сказки, былины минувших столетий, жить будут помимо ученых. И сказку наших мгновений – «Дружина со знаменем Белым» – будут рассказывать прадеды внукам и правнукам… долго и долго…
* * *
Как у большинства молодых поэтов, в стихах настроение господствует над формой, и потому нет противоречия между тем, что выражено в стихах и в прозе. В последней встречаем все те же мысли и сравнения. Вот, например, заключение одной статьи:
«Поднимемся до сознания, что мы – русские, что мы остаток своей жизни посвятим бескорыстному служению России и за это оставляем себе право называться ее сынами. Надо очиститься от всего, что дает трещины в душе и теле нашей Армии, и впредь нести знамя служения Родине так рыцарски сурово, чтобы не было сомнения ни для нас, ни для врагов России. Это все, что нам осталось. Много или мало – судите сами». И вполне понятно, что в словах иного автора зазвучит грустная нота: «А где‑то жизнь идет своим чередом. Там радуются, волнуются, любят, живут… Но нас жизнь не трогает. Сейчас мы – вне ее».
Грусть эта хорошая, добрая, она – по жажде жизни у молодого автора и так естественно тотчас же переходит в сознание необходимости пожертвовать своей личной жизнью. Да, далеко была жизнь и одиноко стоял на Галлиполийском полуострове 1‑й Армейский Корпус Русской Армии. Редко приставали сюда ладьи для тех, кто пожелал бы сейчас приобщиться к жизни Армии, нет лучшего пути, чем знакомство с ее творчеством. Не маяком сияло оно с полуострова плывущим в море путешественникам, но разбросанными по «долине роз и смерти» вечерними огнями родного дома.

Театр, музыка и пение (Русские в Галлиполи)

С первых же дней по размещении Корпуса, в конце ноября и в декабре 1920 года, были предприняты попытки устройства любительских спектаклей. Штаб Корпуса пытался организовать общественный кинематограф, но это начинание не удалось, и после первого сеанса кинематограф прекратил свою деятельность. Отдельные исполнители, певцы и музыканты, находившиеся в рядах Армии, устраивались в кафе и ресторанах, выступая на эстраде с сольными номерами типа кабаре. Репертуар их носил совершенно случайный характер — от песенок Вертинского, цыганских романсов и куплетов до Чайковского и Грига.
Так прошла зима. С первыми же весенними днями почти всюду одновременно зародилась идея создания театра, и почти одновременно она в разных местах получила практическое осуществление. В Марковском полку еще в начале марта составилась маленькая труппа кабаретного характера, выступавшая у себя в офицерском собрании. В полку случайно нашлось два-три опереточных артиста, и первым явился пресловутый «хор братьев Зайцевых», а вслед за ним последовал целый ряд других шаржей и инсценировок, не требовавших сложных условий для постановки. Эта маленькая труппа стала ядром, из которого развилась затем большая труппа полка, свыше 20 человек. Открытием театрального сезона в Галлиполи надо считать второй день Пасхи. К этому времени сформировались и начали сезон следующие драматические труппы: корпусная, игравшая в летнем театре в городе труппа лагерного сбора, и так называемая дивизионная, игравшая в летнем театре в лагере и полковые труппы во всех полках, за исключением Дроздовского. В последнем труппа сформировалась значительно позже и театр открылся только в июле месяце. Следует отметить те трудности, помимо отсутствия средств, которые приходилось преодолевать почти всюду при постройке и оборудовании театров. Лучшей иллюстрацией этого может служить история возникновения самого большого из театров – корпусного. Труппа этого театра составилась частью из находившихся в частях войск артистов‑профессионалов, частью – из любителей и насчитывала свыше 30 человек. Если самая идея создания театра встретила сочувствие, то для практического осуществления ее никаких мер, кроме разрешения на выделение артистов из своих частей, командир Корпуса предпринять не имел возможности. Отсутствие помещения не остановило артистов, и они приступили к постройке театра исключительно собственными силами. Среди развалин древней цитадели была выбрана подходящая площадка и расчищена от завалившего ее мусора и камней. Из земли и камней насыпали подмостки, сделали выемку для оркестра и т. д. При этом весь необходимый строительный материал собирался буквально с миру по нитке. Работать приходилось при полном отсутствии инструментов; моток колючей проволоки, например, очищался от колючек… обыкновенным гвоздем. Интендантство Корпуса отпустило 50 одеял и небольшое количество простых ящиков; Американский Красный Крест выдал несколько штатских костюмов, санитарных халатов и отрезов материи, корпусный инженер уделил из своего склада одну треть старой палатки, начальник греческой жандармерии разрешил использовать полученные бревна и т. д.
Начавшиеся работы по постройке театра заинтересовали широкую публику, и она, чем могла, стремилась помочь. Юнкера Александровского имени генерала Алексеева Военного училища добровольно предложили свой труд и в течение недели превратили заваленную мусором площадку в зрительный зал с партером, ложами, амфитеатром и галереей. Это значительно ускорило работу и дало возможность артистам в это время готовить репертуар. Выбор репертуара с первых же шагов работы потребовал от всех артистов невольного участия в коллективном творчестве. Пьес, кроме очень немногих, случайно захваченных, не было: приходилось вспоминать игранные ранее роли и уже по ним восстанавливать целые пьесы. Наконец, постройка театра закончилась, театральный сезон открылся. Тогда же, как и все культурные начинания, театр получил единовременную денежную субсидию в тысячу драхм (сумма эта впоследствии была удвоена) от представительства В.З.Г и В.С.Г Все же скудость в материальных средствах театра была настолько значительна, что вместо вазелина или хотя бы свиного сала артисты для снятия грима применяли ружейное сало, а овечья шерсть была использована для наклейки бород и усов. Театр сразу же собрал большую аудиторию. Расположенный среди развалин, он был очень живописен и вмещал свыше тысячи зрителей. Почти ту же эволюцию в своем развитии переживали все театры Корпуса: зародившись по частной инициативе и вызванные к жизни исключительно любовью к делу и трудом самих артистов, они встречали материальную помощь лишь с момента их открытия. Труппа корпусного театра, помимо спектаклей в городе, выезжала и в лагерь, где также был построен большой открытый театр на две с половиной тысячи человек. Вскоре организовалась своя дивизионная труппа, вытеснившая городскую. К этому времени открылись и полковые театры. Очень интересно был устроен театр Марковского полка, который размещался на склоне холма, а его полукруглый амфитеатр был вырыт прямо в земле. Репертуар большинства театров настолько разнообразен, что по нему трудно сделать правильное представление о лице театра и его направлении. Недостаток в пьесах отчасти оправдывает случайность в составлении репертуара. В то же время у артистов замечалась тенденция во всем походить на «настоящий» большой театр и играть как можно чаще. Театры ставили три, четыре новых пьесы в неделю, не успевали достаточно хорошо отделать их. В афишах встречались спектакли от «Иванова Павла», «Тетки Чарлея» до архаизмов сцены, вроде «Ограбленной почты» и «Воровки детей». В тех тяжелых условиях, в которых зародился русский театр на Галлиполи, созданный из мелких осколков сцены и любителей, разделявших с Армией сумерки изгнания, такая случайность, конечно, была неизбежной. С открытием театрального отдела при местной библиотеке явилась возможность выбора пьес, и в репертуаре начала появляться известная планомерность. Спешность постановок, вызванная огромным спросом на зрелища, тоже, по‑видимому, была осознана самими артистами и вызывала у них искреннее желание от времени до времени давать что‑нибудь ценное из отечественной драматургии, отделанное с возможной тщательностью. Из таких попыток можно назвать постановку «Царя Федора Иоанновича» А. Толстого, в стильных декорациях и костюмах эпохи, присланных Земским Союзом из Константинополя. Несмотря на многие недочеты, корпусный и лагерный театры всегда имели огромную, едва вмещавшуюся аудиторию. Изголодавшиеся по театру и духовно обнищавшие люди с восторгом принимали даже не всегда хорошо поданную пьесу. Вот они искренно хохочут над грубым шаржем в комедии, прощают незнание текста «Ревизора», а «Слезы счастья и радости» в финале старой мелодрамы находят искренний отклик в душах.
Труппа корпусного театра насчитывала около 15 человек артистов‑профессионалов. Более или менее крупных имен не было, но некоторые из артистов обладали солидным сценическим стажем: в 10, 15 и даже свыше 20 лет. Театром было поставлено свыше 80 спектаклей. Среди них: Островский – «Без вины виноватые», «Волки и овцы», «На бойком месте», «В чужом пиру похмелье», «Гроза», «Доходное место», «Бешеные деньга», «Женитьба Белугина»; Рышков – «Змейка», «Первая ласточка», «Начало карьеры»; Чехов – «Вишневый сад», «Юбилей», «Свадьба», «Медведь» и «Предложение»; Гоголь – «Ревизор»; Андреев – «Тот, кто получает пощечины»; Арцыбашев – «Ревность»; Найденов – «Дети Ванюшина»; Сургучев – «Торговый дом»; А. Толстой – «Царь Федор Иоаннович»; Мольнар – «Черт» и др.
Ставились также переделанные пьесы: «Обрыв», «Ограбленная почта», водевили с пением («Иванов Павел», «Чихающий покойник»), фарсы с переодеванием («Тетка Чарлея», «Любовь испанки») и т. д. Наибольшее число спектаклей выдержал фарс «Любовь испанки» – 6 спектаклей, затем «Тетка Чарлея» – 4 раза. Островский, Рышков, Арцыбашев выдерживали по 2–3 спектакля, а «Вишневый сад» разделил участь «Ограбленной почты» и прошел только один раз.
Интереснее были полковые театры. Там состав труппы комплектовался в пределах своего полка, и удельный вес этих трупп в художественном отношении всецело зависел от наличия опытных руководителей, удачного подбора исполнителей и любви к делу. Задачи и цели этих театров были проще и примитивнее, и потому осуществление их удачней. На первый план выдвигалось развлечение, и постановки ограничивались небольшими инсценировками, злободневными куплетами, частушками, водевилями и т. д. Некоторые из театров эволюционировали (Марковский театр) и перешли к многоактным пьесам.
В театрах Алексеевского и Корниловского полков репертуар также был случайным. Первый театр специализировался на пьесах «Revue», где в карикатурной форме находили отражение, наряду со случаями повседневной полковой жизни, и злободневные политическая события. Во втором – гвоздем спектаклей всегда являлся прекрасный хор корниловцев, солисткой в котором очень часто выступала Н.В. Плевицкая.
Совершенно особое и исключительное место среди всех театров Корпуса занимал театр Дроздовского полка. Во главе его стояли поручик‑художник и капитан – бывший провинциальный актер. Труппа едва насчитывала десять человек. Этот маленький театр был, прежде всего, театром хорошего вкуса, не для широкой публики и, судя по взятому им курсу, – театром больших возможностей. В репертуаре – инсценировки рассказов Чехова, стилизованные постановки произведений полковых поэтов и целый ряд интимных миниатюр, в которых творчество автора и артист сливались воедино. Каждая программа конферировалась стильным Пьеро. В этом театре, от устройства сцены до последних мелочей, – во всем сказывались горячая любовь к делу, подлинное творчество и благородный вкус. В маленькой пьеске стиля «Empire» можно было, например, увидеть на фоне выдержанной декорации и соответствующую мебель, сделанную, правда, из консервных ящиков, но выбеленную известью, выдержанную в том же стиле, вплоть до нарисованных на обивке характерных веночков.
Все корпусные театры, за редкими исключениями, давали спектакли бесплатно. Для покрытия вечеровых расходов разрешалось продавать лишь строго ограниченное число билетов. При общем безденежье на эти платные места установились следующие цены: в лагере – от 5 лепт до 1 драхмы и в городе – от 20 лепт до 4 драхм. За весь сезон корпусному театру на улучшение постановки дела было разрешено давать четыре платных спектакля, и средний сбор от этих спектаклей не превышал 500 драхм на круг. Обычно же средний сбор театра достигал 30–40 драхм, при вечеровом расходе в 60–65 драхм. Все театры Корпуса по мере сил своих – одни лучше, другие слабее, несомненно, выполняли большую культурную работу. Лучшим показателем этого может служить та огромная аудитория, которую они всякий раз собирали, да и самый факт существования театра много говорит сам по себе. Попутно с развитием театральной жизни при группе объединенных художников организовался музыкальный кружок, составился отлично сыгравшийся секстет. Кружок давал частые концерты в греческом клубе, пользуясь большим успехом у местного населения, а также выезжал на гастроли в соседние городки и селения. В Галлиполи, между прочим, находились разделявшие участь с мужьями – офицерами Русской Армии известная комедийная артистка Е.М. Астрова и артистка петроградского Александринского театра Н.Г. Коваленская. Первая при эвакуации из Крыма утратила весь свой сценический гардероб и потому за все время пребывания в Галлиполи выступила только два раза в несложном водевиле «Благотворительница». Вторая же выступала довольно часто в труппе корпусного театра, и лучшими постановками этого театра надо считать пьесы с ее участием – «Гроза» Островского, «Тот, кто получает пощечины» Андреева и «Обрыв» по роману Гончарова.
Кроме театра всюду в частях войск уделялось большое внимание хоровому пению и музыке. В каждом полку и во всех военных училищах имелись прекрасно спевшиеся хоры, которые, помимо церковных служб, часто устраивали концерты, также охотно посещавшиеся местным населением. В программах этих концертов народная песня занимала центральное место, исполнялись и лучшие хоровые произведения Архангельского, Чайковского, Ипполитова‑Иванова, Гречанинова и других композиторов. Обычное отсутствие оркестра или аккомпанирующего инструмента дало толчок к широкому развитию аккомпанемента самим же хором. Интродукция и сопровождающие мелодию аккорды передаются самим хором, при этом порою достигается изумительная нюансировка. Лучшими из полковых хоров являлись Алексеевский и Корниловский. Очень хорош был также небольшой по численности, но прекрасно спевшийся хор Ремонтного эскадрона.
При Штабе Корпуса был организован большой смешанный хор, так называемая «Капелла 1‑го Армейского Корпуса». Капелла эта давала частые концерты в греческом клубе, пользовалась большим успехом, но, к сожалению, просуществовав четыре месяца, распалась.
Первым русским концертом в Галлиполи явился духовный концерт хора Корниловского полка, устроенный им на третий день по прибытии Корпуса в Галлиполи в армянской церкви. Для большей популяризации русского хорового пения на этом концерте был исполнен «Отче наш» (распев Чайковского) на греческом языке. Вслед за этим русское хоровое пение сразу покорило себе греческое и турецкое население. Кроме того, хор Корниловского полка по прибытии в Галлиполи некоторое время пел в греческой церкви на богослужениях местного митрополита и в скором времени стал исполнять всю Литургию на греческом языке. Прекрасное исполнение распевов русских церковных композиторов в переводе песнопений на родной язык привлекало в церковь много греков – исключительно для того, чтобы послушать пение. После этого Корниловский хор дал ряд концертов в греческой церкви, армянской школе и греческом клубе. Концерты всякий раз проходили с большим успехом, привлекая местное население, главным образом, греков. Несколько реже, но с тем же успехом давал концерты и хор Алексеевского полка. Отсутствие музыкальных инструментов на местном рынке послужило крупным препятствием к развитию музыкальной жизни. При эвакуации Крыма духовые инструменты были вывезены только некоторыми частями, и там по размещении составились небольшие, но дружно сыгравшиеся оркестры, объединившие музыкальных людей, притом с хорошим вкусом, так как при отсутствии нот, когда партитуру приходилось восстанавливать по памяти, они не гнались за набившей оскомину дешевкой, а отнеслись к выбору репертуара очень продуманно. Таковы, например, оркестры Сергиевского Военного училища, Корниловского и Дроздовского полков, хоры трубачей кавалерийских полков. В некоторых частях делались попытки создания оркестров уже здесь, в Галлиполи. При общем безденежье на это уделялись последние гроши. Так, Технический полк за 200 турецких лир купил изношенный, пришедший в полную негодность и проданный на лом комплект духовых инструментов, ремонтировал их собственными средствами, заменяя недостающие металлические части деревом или рогом, и через две недели выступил перед публикой. В Марковской Инженерной роте, где совсем не было средств, а любовь к музыке очень сильна, собственным трудом музыкантов был сделан полный комплект для большого хора балалаечников – свыше 20 инструментов. Материалом служили укупорочные ящики из‑под консервов, проволока телеграфного кабеля и прочее, что попадало под руку. Примитивность рабочих инструментов (перочинный нож и рубанок) не помешала чудной отделке, выполненной с большой любовью, и художественному украшению этих балалаек. Одна из них экспонировалась на кустарно‑художественной выставке в Галлиполи.
При поддержке В.З.С. явилась возможность не только расширить производство балалаек, снабжать ими местный рынок и другие части войск, но и усовершенствовать их музыкальность, применяя готовые фабричные струны и нарезные металлические колышки вместо деревянных. Созданный с таким трудом хор объединил в себе все действительно музыкальное в роте, и это сказалось на его прекрасно подобранном репертуаре: Чайковский, Шуберт, Венявский, много аранжировок Андреева.
Заканчивая этот краткий очерк, нельзя не упомянуть о русской песне в Галлиполи, раздававшейся повсюду. Поют юнкера, выходя на ученье и возвращаясь с него, поют все войсковые части, поют за работой и во время отдыха, поют отдельные группы, сидя вечером у неприветливого моря… Могучая русская песня, широкая как степь, заволакивает и боль тоскующего по Родине сердца, и горечь печальной действительности. Она захватывает собою не только русскую душу, но проникает в среду местного населения и своим обаянием невольно покоряет его. Услышит дома старый турок ставший ему знакомым мотив, прислушается и скажет:
– Юнкер…
Выглянет и улыбнется. Доволен, что не ошибся. Это действительно, идет та же юнкерская рота, что обычно мимо его лавчонки проходит с песней на занятия…
Или турецкие мальчики, играя в солдатики, подают команды по‑русски и, маршируя, лихо поют: «Мама, мама, что мы будем, делать…». А то, собравшись на улице, бегут за идущей на ученье командой и просто подпевают. Популярны среди марширующих солдат напевы опереток, а учебная команда Дроздовского полка поет даже куплеты тореадора из оперы «Кармен». Прежняя казарменная песня бесследно вытесняется. Наибольшее развитие получили патриотические песни, в которых нашел отражение весь период Добровольчества с Ледяного похода до наших дней. Корниловцы традиционно поют на вечерней поверке свой марш: «Пусть вокруг одно глумленье, Клевета и гнет…» Марш этот был написан в январе 1918 года в Ростове прапорщиком пулеметной роты Корниловского полка А.П. Кривошеевым. Выбор мотива («Сербский марш», музыка Архангельского) был совершенно случаен; основанием для этого стало то, что в формировавшейся тогда Добровольческой армии и, в частности, в роте автора марша, было много балканских славян, хорошо знавших мотив.
Очень популярен был у корниловцев и «Призыв» того же автора, который они обычно поют в походах. Мотив очень ритмичен и тоже скомпонован в полку. Крепко держится, подвергнувшись некоторым незначительным вариантам, и походная песня первых дней Добровольчества, от которой веет ароматом юношеских грез и благородством чистого сердца. Это песня «Студенческого батальона» партизанского отряда. Она поется всюду в частях с заменой слова «студенты» словом «сыны»:
«Вспоили нас и вскормили, Отчизны родные поля…»
Не забыта и частушка времен первого похода «Журавель», но она постепенно вытесняется новым жанром – «песнями улицы»:
«Белый крестик на груди. То Корнилов впереди! Припев: Журавель мой журавель..»
Теперь эта частушка поется, главным образом, на интимных собраниях, причем присутствующие поочередно выводятся в ней действующими лицами. Можно услышать иногда и просочившуюся через фронт частушку, распространенную в Совдепии, на мотив рожденного базаром и глухой улицей большого города «Яблочка». Занесена эта частушка пленными красноармейцами и, вероятно, в видах реабилитации выливается иногда в такой куплет: «Я на бочке сижу, Бочка вертится. Я у Врангеля служу, Ленин сердится. Припев: Эх, яблочко сбоку красное, А что Врангель придет – дело ясное».
Этот продукт подлинного пролетарского творчеств, к счастью, широкого распространения в Армии не получил и совершенно тонет в море таких глубоких по силе и патриотизму песен, как: «Пусть свищут пули, льется кровь.. Господь за нас: мы победим! Да здравствует Россия!»